Регистрация
Вход

Большая Евразия: цивилизационное пространство, объединительная идеология, проектирование будущего.

Автор публикации: Кефели Игорь Фёдорович, Шевченко Наталья Николаевна
Дата публикации: 11.2018
Источник публикации: ИД «Петрополис», ООО «Геополитика и безопасность».
Вид издания: Книга
Тема публикации: Прикладная геополитика (война и мир)
Регион: Евразия

Аннотация

Понятие Большой Евразии вошло в научный и политический лексикон сравнительно недавно и интенсивно наполняется новым содержанием, требующим всестороннего осмысления. Этому предшествовало, во-первых, всестороннее исследование и популяризация работ основателей евразийства как историософского учения, идеологии и социально-политического движения 20-30-х годов XX века и возрождение евразийства в России на рубеже XX-XXI веков. Во-вторых, — пробуждение общественного интереса к евразийству совпало по времени с набирающей силу тенденцией интеграции возникших на евразийском пространстве государств после развала Советского Союза. И, в-третьих, глобальные подвижки «геополитических плит» Евразии, совпавшие с очередной, четвертой промышленной революцией и выразившиеся в перемещении центра экономического могущества с Запада на Восток и в возникающем ощущении «жизни в осыпающемся мире» коренным образом изменяют внутренний мир человека, власть над которым все более активно начинает захватывать искусственный интеллект. Проект «Большая Евразия», по мнению авторов, позволит решить многие из старых и новых проблем.

Текст

Наиболее яркую концепцию социальной эволюции предложил К. Маркс, учение которого, несмотря на все исторические коллизии, кажется, утратило свои позиции только в стране, в которой оно стало теоретической основой социальных преобразований [1] [2], но не в мире. Маркс считал основным фактором социальной эволюции рост про­изводительных сил — овеществленный человеческий труд, который детерминирует переход от одной стадии общественного прогресса к другой. В отечественном варианте марксизма материалистическое понимание истории сводилось к тому, что «активной силой общества, его производительной силой выступает труд, взятый в единстве с его средствами» 1 (курсив наш — И. К., Н. Ш.). Авторы цитаты — признан­ные специалисты в отечественной философии истории — В. Ж. Келле и М. Я. Ковальзон, позиция которых транслировалась во все отече­ственные учебники, настаивали на однолинейном и однофакторном понимании истории: «Отрицание единой основы общественного развития вдохновляется, видимо, стремлением не сводить материали­стическое понимание к экономическому материализму. Но по сути это отказ от материалистического понимания истории (курсив — И. К., Н. Ш.). "Открытия” того, что в истории возможны общества, в которых главную роль играет политика или религия, делались неоднократно и были опровергнуты и высмеяны основоположниками марксизма» 2.

Но позднейшие интерпретации Маркса как основателя концепции однолинейного эволюционизма являются несомненным упрощением. Келле и Ковальзон, обращаются очередной раз к проблеме детерми­нантов исторического процесса в связи с дискуссией о так называе­мом азиатском способе производства 3, к проблеме которого Маркс неоднократно обращался в своих работах и переписке с Энгельсом. Внимательное прочтение работ К. Маркса позволяет заключить, что его взгляды не были столь прямолинейны и односторонни. Обсуждая в письме Энгельсу азиатский способ производства, Маркс отмечал: «Отсутствие частной собственности на землю действительно является ключом к пониманию всего Востока. В этом основа его политической и религиозной истории. Но почему восточные народы не пришли к частной собственности на землю, даже к феодальной собствен­ности? Мне кажется, что объясняется главным образом климатом и характером почвы...» (курсив — Н.Ш.)4. Маркс еще более подроб­но разбирал азиатский способ производства в статье «Британское владычество в Индии», выделяя в данном случае решающую роль географического фактора, что нисколько не нарушало логику его [3] [4] [5] [6] концепции макроистории. Природно-климатические условия есть составная часть материального производства и тем самым определяют специфику реального исторического процесса.

Тем не менее, марксистская концепция макроистории лежала в русле, определенном классической парадигмой науки, которая предполагала известную линеарность объективных процессов. Маркс, в сущности, повторил гегелевскую периодизацию истории: он выстраивает в ряд «азиатский, античный, феодальный и совре­менный, буржуазный способы производства» 1 в том же порядке, как и выстраивает свои главы «Философии истории» Гегель. С той только разницей, что Гегель противоположным образом видит детерминанты исторического процесса. По Гегелю, «интересующий нас предмет — всемирная история, — совершается в духовной сфере» [7] [8], и «всемирная история есть не что иное, как развитие свободы» [9].

Принято было считать, что основателем цивилизационной парадигмы был О. Шпенглер [10] («Закат Европы, 1918), и этот подход формировался в ХХ веке. Но возвращенное имя Н. Я. Данилевского исправило ситуацию: оказалось, что идеи Вико получили разви­тие, и два противоположных взгляда на историю формируются практически одновременно. Так, Данилевский, по свидетельст­ву Н. Н. Страхова, написавшего вступительную статью для его известной книги [11], приехав в начале 1868 г. в Петербург, привез с собой полностью готовый к изданию труд. Признание первен­ства Н. Данилевского (его книга «Россия и Европа» была впервые издана в журнале «Заря» в 1871 г.), наряду со Шпенглером, должно быть дополнено признанием приоритета и М. Вебера. Данилевский за пределами России не был известен, его книга даже в России стала распространяться только после смерти автора, о чем сожалел Страхов. А в Европе критиком позитивизма в социальных науках и оппонентом Маркса выступил М. Вебер («Протестантская этика и дух капитализма», 1904; «Хозяйство и общество» 1921-1922 гг.). Фактически отрицая генерализирующий метод в социальных науках, Вебер предложил «понимающую» социологию и интер­претативный метод в противовес диалектическому методу Гегеля и материалистическому принципу объяснения истории Маркса.

В 1905 г. в работе «Протестантская этика и дух капитализма» 1 Вебер, исследуя становление капиталистического производства Запада, выводит обратную (Марксу) зависимость материального бытия — от духовных детерминант исторического процесса. Эти идеи позже он более глубоко разработал в менее цитируемой книге «Хозяйственная этика мировых религий» [12] [13] (1921), изданной уже посмертно его вдовой. В этих работах Вебер материальный фактор истории — хозяйственную жизнь, выводил из ментальных феноменов — религиозной картины мира, которая формирует в социуме восприятие действительности и жизненные стратегии, признающиеся рациональными в данном обществе. Но и он усмат­ривал значительную роль географических условий в социальной эволюции Запада и Востока. Вебер осуществляет глубокий анализ хозяйственно-политического устройства обществ Востока и Запада и по поводу все того же азиатского способа производства пишет, что «главная, решающая причина того, что ход развития на Востоке был иной (см. выше), несомненно, заключается в оросительных потребностях, в тесной зависимости всего городского сущест­вования от сооружения каналов, регулирования рек и постоян­ного контроля за состоянием воды, которые требовали единого бюрократического режима» [14]. Эти идеи потом будут подхвачены К. Виттфогелем (и обоснованы материалами его археологических исследований), который, начав научную деятельность как право­верный марксист, в середине ХХ в. публикует нашумевшую книгу «Восточный деспотизм» (1957), развивая уже концепцию, которую можно определить как концепцию технологического детерминиз­ма, хотя он и отводит большую роль географическому фактору.

Таким образом, линеарный подход в философии истории и пред­ставления о единой детерминанте социокультурного процесса начали распадаться почти сразу после формирования монистической кон­цепции социальной эволюции. Но окончательное конституирование цивилизационной парадигмы не случайно связывается с именем О. Шпенглера. Дело в том, что социальные знания конституировались в эпоху расцвета классической научной парадигмы, в основе которой лежала механистическая картина мира. Зарекомендовавшие себя положительно, как эффективные стратегии научного исследования, принципы классического познания (которые включали принципы универсализма, объективности, линеарности 1) распространялись на все сферы знания, в том числе и на социальное. Эти принципы долгое время были «признанными всеми научными достижениями, которые в течение определенного времени дают модель постановки проблем и их решений научному сообществу» (так определял Т. Кун понятие научной парадигмы [15] [16]), поэтому неудивительно, что эта модель признавалась справедливой и для объектов, по своим свойствам, лежащих за пределами гносеологической модели классической науки.

Куновское понятие парадигмы обозначает такую исследовательскую модель, которая опирается на труды, обладающие двумя характери­стиками: 1) «их создание было в достаточной мере беспрецедентным, чтобы отвратить ученых на долгое время от конкурирующих моделей научных исследований»; 2) «в то же время они были достаточно откры­тыми, чтобы новые поколения ученых могли в их рамках найти для себя нерешенные проблемы любого вида» [17]. В этом смысле марксов труд представлял собой именно такое «беспрецедентное» изложение, которое еще долго никто не мог повторить. И, несмотря на противо­положное понимание движущих сил исторического процесса у Гегеля и Маркса, обе концепции представляли собой одну модель социальной эволюции — линеарно-стадиальную. Эта модель соответствовала общенаучной модели абстрактного исследовательского объекта: истина имеет универсальное значение, справедливое в любой точке универсума и не зависит от положения познающего субъекта; все процессы имеют линеарное и обратимое течение. Противоречащие такой парадигме факты либо игнорировались научным сообщест­вом, либо интерпретировались как несущественные. Поэтому все идеи, предлагавшие иную модель социального процесса, оставались на обочине научных исследований, а все «наблюдения, — как писал Кун, — имели дело с разработками adhoc или откладывали неразре­шенные проблемы для дальнейшего исследования» 1. Это означало, что ни метафизическая модель всемирной истории Данилевского, ни аналитические изыскания по истории хозяйства Вебера не могли переломить господствующего убеждения, что социальный процесс имеет линеарный, детерминированный и универсальный характер. Книга Данилевского, в основном, была обращена к российскому чита­телю, а Вебер сам не проявил достаточно убежденности, оговаривая в предисловии, что его размышления требуют дальнейшей проверки.

Ситуация изменилась только тогда, когда в целом в науке (главным образом, в естествознании) на рубеже XIX-XX вв. был осуществлен революционный переход к новой парадигме, которую В. С. Степин обозначил как неклассическая наука [18] [19]. Принципы неклассической науки (принципы целостности и локальности, относительности и эссенциализма) [20], утвердившиеся в естествознании, позволяли ина­че рассматривать и социальную реальность, а факты, которые никак не вписывались в линеарную концепцию истории, теперь получали вполне «законное» объяснение в новой парадигме. Поэтому, несмотря на то, что социальные системы, выпадающие из стройной концеп­ции линеарно-стадиальной социальной эволюции, были описаны давно (еще Марксом), получили эмпирическое обоснование (глав­ным образом, в результате развития научной археологии и успехов лингвистики) в теоретических работах (Вебера), все же большинство авторов предпочитали обосновывать универсальную детерминанту и линеарную концепцию социального прогресса.

В марксистском обществознании проблема нелинейности исто­рического процесса была отрефексирована в дискуссии по поводу только азиатского способа производства, которая не завершилась ничем в связи с тем, что последний всплеск интереса к азиатскому способу производства состоялся накануне мощного информацион­ного потока, вовлекшего отечественных ученых в историософский дискурс. Открытие границ и включение в оборот отечественной науки исследований зарубежных авторов поставил целых ряд других проблем. Во всяком случае, Келле и Ковальзон в своей работе «Теория и история» (1981), вынужденно обсуждая дискус­сию об азиатском способе производства, пришли к выводу о том, что результатом дискуссии «однозначным был лишь отрицатель­ный ответ, ответ тех, кто считает, что никакого особого способа производства нигде, в том числе и на Востоке, не было» !. Другие влиятельные советские авторы — Г. А. Антипов и А. Н. Кочергин в столь же знаковой работе «Проблемы методологии исследования общества как целостной системы» (1988) лишь вскользь упомина­ют об азиатском способе производства. Они сосредоточиваются на критике концепций О. Шпенглера, А. Тойнби и У Ростоу [21] [22], отри­цая концепцию локальных цивилизаций (автономного развития общественных систем) и настаивают на жесткой схеме всемирной истории: «существует общая закономерность, в соответствии с которой человеческое общество последовательно проходит через первобытнообщинный строй, рабовладельческую, феодальную и капиталистическую формации» [23].

Между тем, утвердившая свои позиции в это время в западной науке, цивилизационная парадигма в полной мере отвечала принци­пам неклассического познания, как они сложились в естествознании.

Основной идеей, объединяющей представителей цивилизационного подхода, начиная от Данилевского и Шпенглера, включая самого фун­даментального исследователя — А. Тойнби, является представление об общественных организмах как целостных и самостоятельных соци­альных образованиях. Из принципа целостности органично вытекает заключение о невозможности универсальных законов общественного развития и невозможности перенесения социальных стандартов, норм и ценностей из одной общественной системы в другую (принципы локальности и относительности). Возможность такого объекта свя­зана с допущением внутренних источников развития, что находится в гносеологическом поле неклассической науки — принципов эссен- циализма и индетерминизма. Литература, посвященная изложению и анализу цивилизационных концепций, обильна, практически все тексты опубликованы, поэтому здесь мы будем обращаться только к тем работам и к тем их аспектам, которые показательны в интере­сующем нас контексте.

Н. Я. Данилевский, первый предложивший концепцию самостоя­тельных культурно-исторических типов, вообще отвергал какую- либо внешнюю детерминацию социального процесса. Более того, Данилевский утверждал, что «общественные явления не подлежат никаким особого рода силам, следовательно, и не управляются никакими особыми законами, кроме общих духовных законов. Эти законы действуют особым образом, под влиянием морфо­логического начала образования обществ; но так как эти начала для обществ различны, то и возможно только не теоретическое, а лишь сравнительное обществоведение... Теоретическая политика или экономия также невозможна, как невозможна теоретическая физиология или анатомия» ^ Такая априорная установка вполне объясняет нулевую прогностическую эффективность концепции Н. Я. Данилевского: более ста лет, прошедших со времени написания книги, позволяют сделать вывод, что Россия добилась наиболее впечатляющих успехов именно на пути индустриализации, которая в значительной степени была вестернизацией, и в значительной [24] степени на основе теоретических положений, сформулированных немецким (западным) мыслителем.

Историософская концепция Данилевского более чем какая-либо другая отвечает принципам эссенциализма и индетерминизма, но и он уделяет внимание факторам социальной эволюции и, как ни странно, формулирует их в форме законов. Из пяти законов исторического развития, как их именует сам Данилевский, два (2 и 4) описыва­ют условия развития цивилизации. Это — политическая незави­симость и этнографическое разнообразие народов, составляющих культурно-исторический тип 1. Что касается причин, по которым невозможна ни универсальность исторического движения по пути прогресса, ни гомогенность социальной жизни, их Данилевский называет три. Все они носят метафизический, эссенциалистский характер: «1) предпочтение, оказываемое народами разным отраслям знаний; 2) естественная односторонность способностей и мировоз­зрения, отличающая каждый народ и заставляющая его смотреть на действительность со своей особой точки зрения; 3) некоторая примесь субъективных индивидуальных особенностей к объективной истине, — особенностей, которые (как и все прочие нравственные качества и свойства) не случайно и безразлично разделены между всеми людьми, а сгруппированы по народностям» [25] [26]. Данилевский, в соответствии со своей принципиальной позицией невозможности социальной теории, не дает рационального обоснования социальной жизни, но устанавливает эмпирические факты: 1) общества и народы, их составляющие представляют собой самостоятельные локальные целостности и обладают спецификой, определяющей их историю; 2) народы, по каким-либо причинам попавшие под влияние другого культурно-исторического типа, не достигают ни культурного расцвета, ни социально-экономического благополучия получая второстепенное место в социальной системе.

Историософская концепция Данилевского в своей основе имеет ряд аксиоматических положений («общественные явления не подлежат никаким особого рода силам», «формы.. .самого духа вполне само­стоятельны и не могут почитаться один развитием другого», «прогресс и застой... суть только характеристические признаки того возраста, в котором находится народ» и т. д.), отправных точек, по мнению авто­ра — Данилевского-мыслителя, не нуждающихся в дополнительных обоснованиях. Но в то же время концепция культурно-исторических типов несет на себе печать конкретно-научного мышления Данилев- ского-естествоиспытателя. Это не только «ботанические» метафоры, но это стремление сформулировать рациональные законы в иррацио­нальной сфере, каковой считает Данилевский социальную реальность.

Для наших рассуждений важно, что Н. Я. Данилевский попытался разрушить незыблемость положения об универсальности любых законов, в том числе законов социального бытия. Но для него про­странство не было фактором, определяющим социальное бытие, географическое пространство он понимал лишь как поле, в котором это бытие разворачивается. Он даже указывает на искусственность, «вымышленность» так называемых «естественных» — географических границ, полагая естественным культурное разграничение.

Труд «Закат Европы» О. Шпенглера, который писал о том же, что и Данилевский, но на полвека позже, включает гораздо более обшир­ный исторический материал (Данилевский никакую другую цивилиза­цию, кроме славяно-православной, не рассматривает). Но, в отличие от Данилевского, ставя целью создание философии будущего — «идеи морфологии всемирной истории» [27], он принципиально не форму­лирует никаких законов. Историософская идея Шпенглера состоит в том, что социальные организмы не подчиняются никаким законам, кроме закона роста. Шпенглер указывает на органическую связь ландшафта и культуры, но при этом подчеркивает, что социальная среда не лежит в пределах номоса. Не углубляясь в анализ историо­софской концепции немецкого мыслителя, следует подчеркнуть, что достоинства этой концепции связаны с гносеологическими возмож­ностями неклассической научной парадигмы. Вытекающие из нее принципы целостности (локальности), относительности, эссенциа- лизма и индетерминизма впервые позволили теоретически объяснить разорванность ткани социального бытия, наличие в ее существова­нии внутренних активностей, и поэтому наличие не столько номоса в ее движении, сколько эйдоса. Новые гносеологические установки позволили осознать, что в процессе исследования бытия социальных объектов важен учет не только категории времени, но и категории пространства. Достоинства наиболее крайних позиций неклассических концепций историософии на этом заканчиваются: цивилизационные концепции неклассического периода оказались довольно бесплодны — они ничего не объяснили и ничего не предсказали. Ограниченность историософской идеи локальных замкнутых культур была связана с невозможностью построить социальную теорию, объяснявшую связность и когерентность социальной эволюции, функциональные закономерности бытия социальных организмов. Все это нивелиро­вало гносеологическую ценность цивилизационных концепций: их прогностический потенциал практически был равен нулю.

Тем не менее, в неклассический период возникло множество соци­ально-философских концепций, выделяющих в качестве структуро­формирующего фактора какой-либо аспект социального бытия: кон­цепция аксиологического детерминизма (М. Вебер) и технологического детерминизма (Д. Бэлл) в социологии, географического детерминизма в геополитике (Х. Макиндер) и др. Каждая концепция высвечивает и абсолютизирует какой-либо фактор социальной динамики, но на этом начинаются и заканчиваются достоинства всех этих концепций. Позитив заключался в том, что все-таки были обоснованы и другие факторы социальной динамики, помимо развития производитель­ных сил. Но каждая концепция настаивала на абсолютном значении единственного фактора, отрицая или нивелируя действие остальных. Таким образом, в неклассических подходах не были найдены парадиг- мальные основания для социальной теории, способной объяснить бытие сложных и больших социальных образований. Но, в контексте наших рассуждений, важно то, что авторы неклассических концеп­ций социальной динамики ввели в науку такой объект — большие локальные социокультурные системы, что по определению заставляет обратить внимание на фактор пространства, так как универсальное бытие разворачивается во времени, а множественное, локальное бытие неизбежно имеет как диахронию, так и синхронию, а поэтому не только последовательность, но и взаимоотношения. Доказанное существование синхронных социальных объектов потребовало обра­тить внимание на фактор их пространственного взаимодействия.

Как уже сказано, мыслители прошлых эпох эпизодически обращали внимание на географическое пространство и его роль в социальном процессе. Но только в неклассической эпистеме понятие пространства получило статус фундаментальной категории социальной теории. Первоначально, в соответствии с парадигмальными установками классической эпистемы, фактор пространства стал рассматриваться как детерминанта социальной динамики. Родоначальником концепции географического детерминизма принято называть Ш. Монтескье. В духе просвещенческого рационализма Монтескье размышлял об обществе в номотетических категориях. Он считал, что общественные законы должны соответствовать духу нации, но последний детерминируется объективными средовыми факторами. В своей работе «Этюды о при­чинах, определяющих дух и характер» (1736) Монтескье главную роль в формировании общественных установлений отводит климату, почве и ландшафту, которые формируют обычаи, характер народа, а через них религию и законы. Его работы имели значение как пионерские в этом направлении (исследования детерминант социокультурной динамики), но более фундаментальный труд осуществил англичанин Г. Т. Бокль, труд которого «История цивилизаций» (1861) представлял собой, как он сам пишет, «индуктивную» и «дедуктивную» защиту нескольких оснований истории цивилизаций. Бокль предлагал концеп­цию не прямого, механистического воздействия природы на обычаи и материальное бытие народа; он рассматривал сложные отношения климата, демографии, качества почвы, характера ландшафта и «умст­венного движения» и пришел к выводу, что «препятствия к разви­тию», чинимые природой оказались непреодолимыми: «принимая историю за одно целое, мы находим, что в Европе преобладающим направлением было подчинение природы человеку, а вне Европы — подчинение человека природе» [28] При этом, по мнению Бокля, приговор природы не оказывается фатальным, так как основы цивилизации устанавливаются географическим фактором, представляющим собой комплекс естественных условий, но «прогресс человечества зависит от успеха, с каким исследуются законы явлений и от распространения знания этих законов» 1 Правда, Бокль полагал, что прогресс — это есть «умственное движение», нарастание знаний в обществе и умение ими пользоваться; он не считал, что прогресс возможет в нравствен­ности, и даже настаивал, что «преобладание известных мнений <в противоположность рациональному знанию> влечет за собой упадок той нации, в которой эти мнения господствовали» [29] [30].



[1] Во исполнение своих идей, Конт даже участвовал в организации и проведении просветительских курсов для рабочих Парижа и читал лекции по астрономии.


[2] Во всем мире марксизм представляет собой влиятельную философскую и науч­ную традицию; марксистское учение оказалось столь перспективно, что получило развитие в виде неомарксизма (немногие философские учения могут «похвастать» свидетельством живучести в виде приставки «нео»).


[3]       Келле В. Ж., Ковальзон М. Я. Теория и история: (Проблемы теории исторического процесса). — М.: Политиздат, 1981.— 288 с. С. 100.


[4] Там же. С. 99.


[5] Там же. С. 100.


[6] Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-изд, т. 28. С. 221.


[7] Там же. Т. 13. С. 7.


[8] Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 2000. С. 70.


[9] Там же. С. 455.


[10]      Шпенглер О. Закат Европы. Т. 1. М., 1993; Т. 2. М., 1998.


[11]     Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отно­шения Славянского мира к Германо-Романскому. 6-е изд. — СПб., 1995.


[12]     Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М., 1990.


[13]     Вебер М. Хозяйственная этика мировых религий // Вебер М. Образ общества. М., 1994.


[14]     Вебер М. Аграрная история Древнего мира / Пер. с нем.; Под ред. Д. Петрушев- ского. — М.: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2001. 560 с. С. 227.


[15]     Плебанек О. В. Парадигмальные основания анализа социальной реальности. СПб.: ИД «Петрополис», 2012-352 с.


[16]     Кун Т. Структура научных революций. М.: Прогресс, 1975. С. 11


[17]     Там же. С. 27.


[18]     Там же. С. 30.


[19]     Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2000. С. 650-679.


[20]     Там же.


[21]     Келле В. Ж., Ковальзон М. Я. Теория и история: (Проблемы теории исторического процесса). — М.: Политиздат, 1981.— 288 с. С. 75.


[22]     В принципе, концепция стадий роста У Ростоу не выпадает из линеарного виде­ния истории. Его «беда», по мнению Антипова и Кочергина, заключается в том, что «идеальным типом Ростоу считает "англо-американский образец”» [Антипов Г. А., Кочергин А. Н. Проблемы методологии исследования общества как целостной сис­темы. — Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1988.— 258 с. C. 235.]


[23]     Антипов Г. А., Кочергин А. Н. Проблемы методологии исследования общества как целостной системы. — Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1988.— 258 с. С. 225.


[24] Данилевский Н. Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения Славянского мира к Германо-Романскому. 6-е изд. СПб.: Изд-во СПб университета; изд-во «Глаголъ», 1995.— 552 с. С. 134.


[25]     Там же. С. 77.


[26]     Там же. С. 113.


[27] Шпенглер О. Очерки морфологии мировой истории. I. Гештальт и действитель­ность / Пер. с нем., вступ. ст. и примеч. К. А. Свасьяна. — М.: Мысль, 1993.— 663. С. 131.


[28] Бокль Г. Т. История цивилизаций. История цивилизации в Англии. — М.: Мысль, 2000-2002. — Т. 1, 2.— 461+509 с. T.I. С. 87.


[29]     Там же. Т II. С. 5.


[30]     Там же. Т. II. С. 5.






Подпишитесь на нашу рассылку
и получайте интересные материалы на электронную почту