последние новости

В.Б. Павленко, В.В. Штоль ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: КОНЕЦ ИСТОРИИ И ВРЕМЕН? (начало)

В.Б. Павленко, В.В. Штоль    ГЛОБАЛИЗАЦИЯ: КОНЕЦ ИСТОРИИ И ВРЕМЕН? (начало)
АНАЛИТИКА

Популярный термин «глобализация», автором которого считается американский политолог Нейл Фергюссон, появился в 1985 году и, видимо, не случайно, является ровесником горбачевской «перестройки». Фактически же глобализация была провозглашена еще в 1965 году основателем Римского клуба Аурелио Печчеи под видом «глобального плана», предполагавшего интеграцию Европы и Северной Америки с последующим подключением к этому процессу Восточной Европы, включая СССР, и Латинской Америки [1].
К числу теоретиков глобализации, наряду с Элвином Тоффлером, предложившим философскую концепцию строительства технократического общества, относят других видных членов Римского клуба. Среди них авторы ряда подготовленных для него, особенно в начальный период, докладов, в первую очередь:
- «Пределы роста» (группа Денниса Медоуза, 1972 г.);
- «Человечество на перепутье» (Майкл Месарович и Эдуард Пестель, 1974 г.);
- «Пересмотр международного порядка» (Ян Тинберген, 1976 г.);
- «Цели для человечества» (Эрвин Ласло, 1977 г.);
- «Энергия: обратный отсчет» (Тьерри де Монбриаль, 1978 г.).

Сформулированные в этих докладах взгляды на содержание глобальных проблем и пути их решения, создавшие теоретико-методологический фундамент глобализации в экологической, экономической, социальной, а также политической и геополитической сфере, были подкреплены формированием ряда институтов – публичных и закрытых, вертикальных и горизонтальных (сетевых), объединенных общей глобально-управленческой логикой и структурой.

Глобализация как научная проблема

Сегодня имеется не один десяток определений глобализации. Выделяют ее различные аспекты: экономический, политический, культурный, ценностный, религиозный и др., а также типы глобализации. Среди них: абсолютная – относительная, однополярная – многополярная, экономическая – политическая. На этой основе говорят о различных глобализационных моделях, например о глобализме и антиглобализме (альтерглобализме).
Общее у большинства определений то, что глобализация рассматривается, во-первых, естественным и объективным, а во-вторых, – позитивным процессом. Утверждается, что она «безальтернативна», «необратима», «определяется рыночными, а не государственными силами» и как бы подводит итог всей эволюции человечества [2]. Эти утверждения очень многими в современной политической науке принимаются за некую аксиоматическую константу, не подлежащую ни сомнению, ни обсуждению, ни критическому анализу.
У этого массового заблуждения имеются как объективная, так и субъективная причины. Первая состоит в поверхностности предлагаемых суждений. Глобализация упрощается и «осовременивается» путем отрыва от философских и исторических корней и помещается в сугубо современный политический контекст. Любые нестыковки и проблемные вопросы, например об ее обратимости, тщательно обходятся с помощью новомодных теорий (скажем, «волн глобализации»). Субъективная же причина подобных заблуждений обусловлена мощными «теневыми» корпоративно-групповыми (глобально-олигархическими) интересами, заинтересованными в глобализации, старающимися как можно быстрее продвинуть ее до рубежа, по прохождении которого «проснувшееся» и осознавшее, что происходит, человечество уже не сможет, просто не успеет обратить ее вспять.
Дэвид Рокфеллер (из выступления на заседании Бильдербергского клуба, 1993 г.): «…Мы признательны редакторам за то, что те на протяжении почти четырех десятилетий свято уважали обещание хранить молчание. Без этого было бы невозможно осуществить наш проект (или план) мирового устройства, поскольку на протяжении всех этих лет мы находились бы под пристальным вниманием… Наднациональный суверенитет интеллектуальной элиты гораздо предпочтительнее самоопределения наций, осуществляемого в прошлые века. …Таким образом, мы обязаны держать прессу в неведении относительно наших убеждений, составляющих историческое будущее нашего века» [3].

Отсутствие ясности по этому вопросу объясняется замалчиванием соответствующих исследований, представлением их «маргинальными», и, одновременно, активным продвижением конспирологических теорий, задача которых – увести исследовательский процесс в сторону от реальности, утопить его в хаотичном наборе несистематизированных и трудно проверяемых фактов и дискредитировать тех, кто им занимается.
Кроме того, нас фарисейски пытаются убедить в невозможности науч-ной верификации продвигаемых в процессе глобализации «теневых» интересов и «теневой» политики, хотя это на самом деле не так. Ведь если доказательная база в публичной политической сфере строится на соответствующих документах, то в «теневой» политике, как одному из авторов уже приходилось отмечать [4], – объективными доказательствами служат бизнес-интересы глобально-олигархических групп, которые выражены структурой акционерного капитала глобальных ТНК. Важно также учитывать динамику и направленность изменения этих интересов и структуры, что раскрывает приоритеты, наложение которых на соответствующие политические события и геополитические процессы дает весьма достоверную общую картину текущей ситуации и направлений ее развития – в истории и современности.
Кстати, и документов с надежной верифицируемыми источниками здесь тоже предостаточно (например, опубликованные материалы ряда структур ООН, Социнтерна, Римского клуба, Трехсторонней комиссии, других глобальных институтов). Имеется целый ряд весьма глубоких исследователей, обладающих высокой научной репутацией. На Западе необходимо назвать Энтони Саттона, Уильяма Энгдаля, Николаса Хаггера, Майкла Хардта и Антонио Негри, Дэниэла Эстулина, Кэроллла Квигли, Джозефа Фаррелла, Мануэля Саркисянца, Несты Уэбстер, Джонга Талмона, Колина Крауча; в России – Леонида Ивашова, Андрея Фурсова, Валентина Катасонова, Владимира Карпеца, Ольгу Четверикову, Елену Пономареву, Ирину Ермакову и др.
Все это побуждает не ограничиваться рассмотрением объективных факторов глобализации и обратить исследовательское внимание на продвигающие ее субъекты. Борьба главного такого субъекта – глобальной олигархии, включающей кланы Ротшильдов, Рокфеллеров и Ватикана, – с теми, кто ей противостоит, и является сегодня основным содержанием текущего момента, определяя «переходный» характер переживаемого нами после распада СССР исторического безвременья. Поэтому чтобы опровергнуть навязываемые нам мифы, потребуются две вещи: отыскать место феномена глобализации во всемирно-историческом процессе и доказать его проектный характер. Именно это мы и проделаем, в том числе с помощью ряда теорий и авторов, хорошо известных, но подвергнутых в постсоветское время незаслуженному забвению.

Гегель и Леонтьев

Мы привыкли считать всемирно-исторический процесс непрерывно развивающимся, забывая при этом, что развитие может осуществляться в двух направлениях: вперед, и тогда оно именуется прогрессом, и назад, когда оно превращается в противоположность прогресса – регресс.
Сегодня преобладает материалистическое понимание всемирно-исторического процесса, в рамках которого он видится линейным, равномерным, безостановочным движением вперед, к определенному конечному рубежу. Например:
- официальное определение коммунизма как «бесклассового общест-венного строя с единой общенародной собственностью на средства производства, полным социальным равенством всех членов общества, где …все источники общественного богатства польются полным потоком и осуществится великий принцип “от каждого – по способностям, каждому – по потребностям”…» [5];
- концепция «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы, которая рассматривает источником изобилия и конечной точкой социокультурного развития либеральную демократию [6] (от этой теории Фукуяма неоднократно отрекался, но всякий раз к ней возвращался).

Общее у этих подходов одно: достигая названного рубежа, всемирно-исторический процесс утрачивает динамику и завершается, ибо развиваться ему становится некуда. Показательно, что одним из источников своей концепции Фукуяма называет марксизм, а Фридрих Энгельс, в свою очередь, указывал на либеральное происхождение первых коммунистических кружков и обществ, объединившихся в 1847 году в «Союзе коммунистов» [7], подтверждая историческую взаимосвязь этих течений в рамках присущего Западу единого идейно-политического дискурса.
Однако обоснованность подобного подхода вызывает серьезные сомнения. Во-первых, метафора «некуда развиваться» апеллирует к гнозису «примордиальной (изначальной. – Авт.) традиции» Рене Генона, широко отраженной в различных мифологиях представлениями о некоем «Золотом веке». Назвать ее научной концепцией невозможно ввиду эзотерического характера, обусловливающего тесную связь с герметизмом, теософией и другими «источниками и составными частями» масонства. В жестком противоречии, естественно, находится она и с христианством и другими традиционными религиями, ибо рассматривает их продуктами своего распада, получая в ответ вполне обоснованные, на наш взгляд, обвинения в антицерковности и оккультизме.
Во-вторых, если обратиться к теории «осевого времени» немецкого философа Карла Ясперса, рассматривающей началом истории зарождение первых духовных систем, в том числе мировых религий (800 – 200 гг. до Р.Х.), то всемирно-исторический процесс видится непрерывной, циклично восходящей спиралью, вращающейся вокруг сформированного «осевым временем» стержня [8]. Стараясь «спрямить» эту спираль и ускорить прогресс, адепты «конца истории» вольно или невольно уводят его по линейной траектории в сторону. По мере удаления от «осевого» стержня, прогресс необратимо превращается в свою противоположность – регресс, а подгоняющие его прогрессисты – в «прогрессоров», заблудших или циничных, толкающих человечество к неминуемой гибели.
Чем объяснить такое перерождение прогрессизма?
На наш взгляд, заложенной в его основу диалектикой Георга Вильгельма Гегеля – тремя диалектическими законами (перехода количественных изменений в качественные, единства и борьбы противоположностей, отрицания отрицания), объединенными формулой диалектической триады: «тезис – антитезис – синтез». Не случайно, диалектическим процессом у Гегеля управляет «мировой дух» («Абсолютный субъект») – гностический эквивалент «примордиальной традиции» Генона [9].
Примеров применения метода диалектической триады для планирования и управления политическими процессами множество. Например:
- теория конвергенции, поддержанная Римским клубом (Ян Тинберген), создатели которой Джон Гэлбрейт, Уолт Ростоу формирует политическую триаду: капитализм (тезис) – социализм (антитезис) – постиндустриализм (синтез). В Советском Союзе, эту теорию подвергали официальной критике, но, в конечном счете, под влиянием Андрея Сахарова и других диссидентов, взгляды которых составили идеологический фундамент «перестройки», на нее «клюнули»;
- теория модернизации (в ее «инновационном» прочтении второй половины XX в.) предлагает социологическую триаду, связанную с эволюцией обществ: традиционное (тезис) – «переходное» (в рамках научно-технической революции [антитезис]) – рациональное (синтез). Причем, если классиками этой теории (Максом Вебером, Эмилем Дюркгеймом и др.) прямо пропагандировался «универсализм» западного рационализма, то ее современные интерпретаторы фарисейски призывают к «гармонии» западных и незападных обществ путем поощрения индивидуального выбора, которым они маскируют свойственный исключительно Западу приоритет частных интересов перед коллективными, общественными. (Инструментом подобной подмены, представляющей собой тщательно спланированную и последовательно осуществляемую идеологическую диверсию, служит концепция «устойчивого развития»);
- «Универсальная декларация прав человека» Герберта Уэллса [10], с которой в 1948 году, по сути, списали Всеобщую декларацию прав человека, выводит идеологическую триаду: либерализм (тезис) – социализм (ан-титезис) – космополитизм, то есть глобализм – мировоззрение и политику глобализации (синтез).

Крупный американский ученый Энтони Саттон, труды которого при-влекли научное внимание к использованию диалектического метода в глобальном управлении политическими процессами, свидетельствует, что именно таким образом осуществлялась подготовка Второй мировой войны. Поддержка советской индустриализации рассматривалась тезисом, а ремилитаризации Германии нацистским режимом – антитезисом. Синтез ожидался в виде безраздельного западного доминирования в послевоенном мире.
Агентурные подтверждения правоты Саттона приводятся легендарным советским разведчиком-нелегалом генералом Юрием Дроздовым: «Сегодня никто не вспоминает…, что на самом деле подготовка ко Второй мировой войне началась в 1929 году со встречи американского президента Герберта Гувера с виднейшими предпринимателями США из центра Рассела; есть у них такое тайное общество. Оно заявило Гуверу: “Приближается кризис, попытаться избежать трудного положения, в котором могут оказаться США, можно лишь изменив расстановку сил в мире. Для этого надо оказать помощь России, чтобы она окончательно избавилась от разрухи – последствий гражданской войны, и помочь Германии избавиться от тисков Версальского договора”. “Но на это нужны деньги, – возразил Гувер, – несколько миллиардов. Да и для чего нам это нужно, что будет потом?”. “А потом надо столкнуть Россию и Германию лбами для того, чтобы воспрянув после кризиса, США оказались только один на один с оставшимся из этих противников”. Такие деньги в результате были выделены. И те же самые американские концерны, которые помогали России восстанавливать хозяйство – строили заводы, участвовали в создании Днепрогэса – восстанавливали и оснащали Германию» [11].

Когда эти планы были разрушены триумфом СССР и Красной Армии в мае 1945 года, западными политтехнологами начал создаваться новый диалектический конфликт, в котором на этот раз едва не «столкнули лбами» Советский Союз и Китайскую Народную Республику [12].
Таким образом, будущее у Гегеля рождается из столкновения и взаимного уничтожения прошлого и настоящего, а прогресс видится непрерывным и бесконечным отрицанием и отказом от прежнего опыта и смыслов.
Обратимся теперь к антиподу материализма, – традиционализму, оговорившись при этом, что он не однороден. Упомянутой интегральной концепции традиционализма (по Генону), представляющей собой «право-реакционное», «фашистское» отражение трансцендентной «примордиальной традиции», – противостоит другая, имманентная концепция рефлексивного традиционализма, сложившегося в Европе в виде реакции на Реформацию, Просвещение и разложение Средневековья (наиболее известные представи-тели – Эдмунд Берк, Жозеф де Местр).
Фашистский генезис западной «правой реакции» доказывается первоисточником, которым, без сомнения, является доклад Трехсторонней комиссии «Кризис демократии» (1975 г.): «…Европа знала трагический период рождения нового мира из руин Первой мировой войны. Когда потребовался порядок – возник фашизм. Фашизм и нацизм – это возрождение старых форм авторитета ради необходимого порядка, восстановление которого сопровождалось возвращением к прежним формам социального поведения. …Может ли Европа пережить новую такую задержку? Может – конечно, но не такую, а другой направленности. Потому что иначе неизбежна потеря прежних взглядов, воли, чувства миссии, реальной мотивации борьбы за реставрацию морального порядка, за капитализм или нечто похожее и т.д. Однако у нас нет “право-реакционного” движения…» [13].

Замечательный русский поэт и крупный политический мыслитель Фе-дор Иванович Тютчев, адаптировавший рефлексивный традиционализм к особой роли России во всемирно-историческом процессе (о самой этой роли ниже), жестко противопоставил его интегральному, указав на то, что религиозное содержание подлинной традиции в последнем замещается оккультно-эзотерической псевдо- и антитрадицией. Православная Россия, по Тютчеву, противостоит стремительно секуляризующемуся (ныне уже полностью секуляризованному, постхристианскому) Западу именно как воплощенной антитрадиции, материализованной в феномене революции [14].
Идеализм, как именовалась религиозная концепция традиционализма в марксистском диалектическом материализме, тоже имеет собственную концепцию всемирно-исторического процесса, которая описывается религиозными воззрениями и заключается в движении от Начала Времен к их Концу. «Конец Времен», если перевести Откровение (Апокалипсис) апостола и евангелиста Иоанна Богослова на светский язык научной концепции, – это и есть конец Истории [15].
Обратим внимание: Фукуяма наступление такого конца торопит, подгоняет, а появление его изысканий по срокам совпадает с завершающим периодом разрушительной советской «перестройки». И, поскольку ясно, что это совпадение не случайное, закономерен вопрос: чьим «рупором» он явля-ется?
Для ответа на него подчеркнем, что приближение «конца истории» – базовый постулат крупного идеологического течения, сформировавшего не только собственную методологию и онтологию, но и собственную метафи-зику, – христианского сионизма (диспенсационализма). Своеобразно трактуя Апокалипсис, его адепты пытаются превратить пророчества Иоанна Богослова в инструмент восстановления Израиля в границах начала первого тысячелетия до Р.Х., то есть израильского царства Давида (от Нила до Евфрата). По их мнению, это должно исполниться как раз к Концу Времен, ко второму пришествию Спасителя. Тем самым в историческую перспективу, связанную с искусственным приближением «Конца Времен», вплетается формально христианское, но фактически разрушительное для христианства стирание его оппозиции иудаизму, осуществляемое в «толерантной» формуле так называемого «иудео-христианства».
Появившись в XIX веке, христианский сионизм получил наибольшее развитие уже в следующем столетии. В Великобритании его приверженцами являлись Дэвид Ллойд-Джордж, Артур Бальфур, Уильям Хехлер (ока-завший содействие Теодору Герцлю в проведении первого Всемирного сионистского конгресса в Базеле, 1897 г.). Среди них также находится Уолтер Ротшильд, которому была адресована знаменитая Декларация Бальфура, подтверждавшая обязательства официального Лондона по содействию созданию в Палестине еврейского государства. Именно это способствовало получению Британией от Лиги Наций мандата на управление этой территорией.
Следует отметить, что взаимодействие Бальфура с Ротшильдом получило развитие уже после фактического переворота во Всемирной сионистской организации, осуществленного сторонниками «тайного», каббалистического, сионизма из хасидской секты Хабад во главе с Ахад-Гаамом (Ашером Гинцбергом).
Отголоском этого события служит следующая выдержка из Элек-тронной еврейской энциклопедии: «11-й Сионистский конгресс. Вена, 2–9 сентября 1913 г. 539 делегатов. Председатель – Д. Вольфсон. …В работе конгресса впервые не участвовал М. Нордау (соратник и преемник Т. Герцля. – Авт.); в приветственном письме делегатам он обвинил руководство Сионистской организации в отходе от линии Т. Герцля…» [16].

Доктрина каббалистического сионизма, пути и ход ее реализации, а также тесная связь и первородство по отношению к христианскому сионизму, источником которого оно является, подробно раскрываются в работах Ольги Четвериковой [17].
Со времен Второго Ватиканского Собора (1962-1965 гг.) доктрина христианского сионизма получает поддержку и в Ватикане, где под влиянием мощной группы масонского влияния во главе с кардиналом Августином Беа (председателем экуменического Папского совета по христианскому единству) создается рабочая группа по контактам с иудейским миром.
Принадлежность уже покойного к тому времени кардинала Беа к од-ной из влиятельных масонских лож была установлена в ходе расследования, проведенного по поручению папы Павла VI в 1971 году контрразведкой Ватикана (SD) [18].

На решения Собора, в том числе Пастырскую конституцию о Церкви в современном мире (в которой утверждается еретический с точки зрения христианской догматики постулат о принадлежности к «Народу Божию» иудеев, как народа, «…от которого Христос был рожден по плоти…» [19]), замыкается линия папской наследственности. Учитывая, что начало Собора пришлось на понтификат Иоанна XXIII, а завершение – Павла VI, двое следующих католических первосвященников взяли себе символически «комбинированное» духовное имя «Иоанн Павел» – I и II, что символизировало их инициативную поддержку этих решений, ставших краеугольным камнем политики Святого престола. Именно с ускорением сближения католиков и иудеев, современные принципы которого были заложены в 2007 году Берлинской декларацией, принятой Международным советом христиан и иудеев (МСХИ) [20], рядом наблюдателей связывается отречение бывшего папы Бенедикта XVI. Кроме того, данное событие безусловно вписывается в прошлогоднее поглощение Рокфеллеров боковой ветвью Ротшильдов, подоплеку которого одному из авторов уже при-ходилось освещать [21]. Глобальная экспансия этого клана, запущенная консолидацией на основе переподчинения британской ветви Ротшильдов французской (2004 г.), с приходом нового папы получает распространение и на третий глобальный клан – Ватикан.
В США распространение христианского сионизма на рубеже XIX-XX веков было связано с деятельностью ряда евангелистских пасторов (наиболее известен Сайрус Скофилд), а также с ее финансовой поддержкой со стороны предводителей основных кланов все той же глобальной олигархии – Джона Дэвиса Рокфеллера-старшего (основателя династии) и Джона Пирпойнта Моргана. Именно Морган, который соединил клановые интересы Рокфеллеров и Ротшильдов в преддверие создания в 1913 году, вслед за переворотом во Всемирной сионистской организации, Федеральной резервной системы (ФРС) США. Во второй половине XX столетия доктрина христианского сионизма проникла в неоконсервативное учение, соединившись там не только с крайним либерализмом (либертарианством) Лео Штраусса, но и с другим «источником и составной частью» неоконсерватизма – троцкизмом: еще один «отец-основатель» этого учения Ирвинг Кристол входил в IV Интернационал.
Именно этот сплав троцкизма, либерализма и сионизма сформировал идеологию администрации Джорджа Буша-младшего. Соединив идеи перма-нентной революции, либеральной демократии и иудейского мессианства, она воплотила в себе переложенную на «демократический» лад идею «мировой революции». (Отметим, что в СССР подобные планы были свернуты еще в 1920-е годы, в связи с принятием сталинской концепции строительства социализма в отдельно взятой стране; в 1936 году Иосиф Виссарионович Сталин отказался от коммунистической «мировой революции» уже официально, ознакомив с этим мировую общественность [22]).
Революционный троцкизм «неоконов», который унаследовала и администрация Барака Обамы, составил основу концепции «глобальной демократической революции». Буш изложил ее 6 ноября 2003 года в программном выступлении в Национальном фонде демократии (НДФ), созданном в 1983 году в целях «укрепления демократических институтов во всем мире через воздействие на НПО». Глобальная демократическая революция, – заявил Буш, – «…это огромное и трудное предприятие, но оно стоит наших усилий, стоит наших жертв, потому что мы знаем, что поставлено на карту. Неудача иракской демократии ободрит террористов по всему миру, повысит опасность для американского народа и лишит надежд миллионы людей этого региона. Иракская демократия победит, – и эта победа пошлет весть от Дамаска до Тегерана о том, что свобода может стать будущим каждой нации (здесь явно усматриваются корни происходящего в данном регионе сегодня. – Авт.). Создание свободного Ирака в самом сердце Среднего Востока станет поворотным пунктом для глобальной демократической революции» [23].
После Буша эту «генеральную линию» подтвердила Кондолиза Райс (в 2005 г.) и, в контексте преемственности, Барак Обама (в 2009 г.). Оба раза это происходило в «сердце» будущей «арабской весны» – в Каире.
Возвращаясь к Иоанну Богослову, отметим, что, в отличие от Фукуямы, Буша, Обамы, Ватикана и христианских сионистов, он Конец Времен и Истории не подгоняет, а, напротив, тормозит: сроки его не установлены и зависят от самого человечества, от темпов и глубины его грехопадения.
Получаем парадокс: материалистическое понимание прогресса превращает его в противоположную форму развития – регресс. И тянет человечество к Апокалипсису, к гибели. Традиционализм же удерживает от этого исхода, сохраняя человеческому роду жизнь, историю, а также перспективы прогресса, о котором так печется материализм. Получается, что далеко не всякий материализм прогрессивен, и не всякий традиционализм ведет к регрессу. Бывает и наоборот.
Также получается, что Концом Времен, Истории и человечества можно считать любую глобализацию. Но если ее социалистический вариант («планирование в мировом масштабе»), провозглашенный Эрнесто че Гева-рой в 1965 году, в знаменитой алжирской речи, сегодня – не более, чем теоретическая абстракция, то капиталистическая глобализация (под видом «глобальной демократической революции») уже сегодня является суровой политической реальностью.
Отметим, что в 1990 году, в канун распада СССР, Римским клубом был опубликован специальный программный доклад (отчет), который так и назывался: «Первая глобальная революция»; авторство этого документа принадлежало президенту и генеральному секретарю клуба Алеександру Кингу и Бертрану Шнайдеру.

Политическую философию парадокса «превращенного прогрессизма» раскрыл Константин Николаевич Леонтьев – крупный религиозный философ второй половины XIX века. Он предложил другую формулу развития, тоже триаду, но принципиально иную, чем у Гегеля: первичная простота – «цветущая сложность» – вторичное окончательное упрощение (смерть) [24]. Прогрессизм здесь востребуется только на стадии восхождения к «цветущей сложности». Поэтому после ее достижения появляется запрос на консерватизм – чтобы сохранить достигнутое, не допустив или затормозив его разрушение, и избежать обвала в регресс.

Рис. 1. Системы взглядов на механизм всемирно-исторического процесса

Как видно на рис. 1, гностик и диалектик Гегель главной фазой счи-тает третью – синтез, то есть акт взаимного отрицания и уничтожения тезиса и антитезиса. Поэтому он призывает крушить одну систему за другой и, не останавливаясь, идти вперед и только вперед – создавать все новые и новые. Синтез в каждой такой триаде у него тоже не окончательный, а лишь тезис новой триады, также подлежащий со временем отрицанию и уничтожению. Причем, ясно, что диалектический метод не только распространяется на такие сложнейшие социальные системы, как социум, – страну, человечество в целом, но и считает их своим главным объектом. Завершить же диалектический процесс, как непрерывную череду постоянно сменяющихся триад, следовательно, предполагается только с «синтезированием» «Конца Истории».
У христианского мыслителя Леонтьева главная фаза – вторая: «цвету-щая сложность». Достигается она не уничтожением, а усложнением, то есть созиданием. Отрицание же равнозначно не развитию, а гибели. Леонтьев предлагает, двигаясь вперед, постоянно закреплять достигнутое, избегая непродуманных экспериментов. Он твердо знает, что Россия и человечество – это уникальные, неповторимые системы и что ломать – не строить.
Политический консерватизм и даже реакция, учит Леонтьев, тоже могут быть прогрессивными – в том случае, если дают отпор разрушению и продолжают историю. Так диалектической трактовке всемирно-исторического процесса было противопоставлено его христианское видение, в рамках которой получил объяснение парадокс превращения прогресса в регресс.
Выбрав Гегеля вместо Леонтьева, Россия дважды в течение XX века угодила в ловушку диалектического процесса – в феврале (именно в феврале, а не в октябре) 1917-го и в августе 1991 годов. Регресс в обоих случаях начинался незамедлительно, несмотря на все разговоры о наступлении «свободы, демократии и прогресса».

Прогрессистские теории всемирно-исторического процесса

Идеологическая дифференциация прогрессизма также имеет диалектическую природу, ибо основана на тезисно-антитезисном противостоянии социализма и либерализма, синтез которого, как уже отмечалось, видится в постиндустриализме, тесно связанном с концепцией «устойчивого развития»; известный украинский ученый Эдуард Афонин удачно охарактеризовал ее «базовым концептом Постмодерна».
Марксистская теория общественно-экономических формаций (ОЭФ), положенная в основу исторического материализма, в середине XX века получила на Западе ответ в виде преобразованного (или «превращенного») варианта теории модернизации, также выделившей во всемирно-историческом процессе ряд стадий («больших эпох»). Формационной эволюции от рабовладения к феодализму, капитализму и коммунизму (с социализмом в виде первой фазы) была противопоставлена иная, стадийная, шкала – движение от Античности к Средневековью, от него – к Модерну и т.д. (рис. 2).


Рис. 2. Прогрессистские теории всемирно-исторического процесса

Несмотря на кажущийся антагонизм (теория ОЭФ объясняет эволюцию сменой отношений собственности, а теория модернизации – динамикой социокультурных отношений и технологических укладов), общая для них прогрессистская оптика диктует и общность «узких мест». Главное: эволюция человечества рассматривается «в целом», не размениваясь на такие «мелочи», как место отдельных стран и народов на этой лестнице истории.
Это предъявляет обеим теориям ряд «неудобных» вопросов, напри-мер:
- если социализм – начальная фаза коммунизма, как быть с западными социалистами и социал-демократами, которые входят в капиталистические двухпартийные системы?;
- в каких «больших эпохах» находятся элиты и население стран и народов, не принадлежащих к «золотому миллиарду» – в одной и той же или в разных?;
- в какой формации оказались после распада единой страны субъекты бывшего СССР, и как быть с вектором развития в этой теории, исключающей возврат из социализма (коммунизма) в капитализм?;
- как объяснить наблюдаемую сегодня фактическую реколонизацию Африки, которую запустили события «арабской весны» – ведь необратимость вектора развития считается характеристикой не только формационной, но и стадийной эволюции?;
- что делать с самой теорией модернизации – переименовать ее в теорию «постмодернизации»? Ведь, вопреки основоположникам, «неофиты» (Ростоу, Гэлбрейт, Бжезинский и др.) объявили «модернизацией» трансформацию не аграрных обществ в индустриальные, а индустриальных в постиндустриальные.
Ясно, что все эти вопросы носят сугубо риторический характер, ибо ответы на них давно уже даны. Причем, и теорией, и практикой:
- социализм советского и западного типа – принципиально разные со-циализмы: их разделяет отношение (принятие – непринятие) к ленинской тео-рии государства;
- элиты и население большинства незападных государств находятся в разных «больших эпохах»: первые, являясь преимущественно компрадорскими, интегрированы в глобализацию и ее институты, вторые с помощью этих институтов стремительно опускаются в архаику;
- вектор развития обратим, ибо само оно может осуществляться в форме не только прогресса, но и регресса;
- развитие теории модернизации подменено утверждением постмодернизма. В нашумевшей книге Бжезинского «Между двух веков. Роль Америки в техноторонной эре» неслучайно ведь рассматривалось не сохранение индустриальной эры, а переход от нее к следующей, именуемой «технотронной».
Активизация этого процесса поэтапно связана с созданием Римского клуба, который адаптировал идеи христианских сионистов к экономическому, социальному, политическому и геополитическому проектированию («миростроительству»), уложив его в постмодернистский глобалистский контекст «устойчивого развития».
Самое главное: Постмодерн, который, по утверждениям адептов ста-дийного подхода, идет на смену Модерну, отнюдь не универсален и не оправдывает выданных ему авансом характеристик «постиндустриального, информационного, “продвинутого” – инновационного и креативного общества, основанного не на промышленном, а на “человеческом капитале”». Да и выдаются такие характеристики преимущественно либералами, прежде всего «системными» (так называемыми «сислибами») [25].
Во многих развивающихся странах, особенно в Африке и южной Азии по-прежнему, пользуясь мобильной связью, пашут на впряженных в соху волах и буйволах.
Интернет, кроме ускорения общения и упрощения доступа к информации, породил множество проблем. Самые острые из них: атомизация социума за счет его перепрограммирования на потребительскую мотивацию поведения, примитивизация мышления ввиду переизбытка информации и дефицита времени на ее обработку, его шаблонность, воспитанная электронными играми, возможность управлять через социальные сети общественным и политическим сознанием и поведением и т.д.
«Человеческий капитал», которым так восторгаются «либералы-инноваторы», ищет счастья отнюдь не на Родине, а там, где выше зарплаты, ниже налоги и крепче банковская тайна.
Потребляем мы по-прежнему промышленную и сельскохозяйственную продукцию – постоянно дорожающую еду и одежду никто не отменял. Получается, что уход в виртуальный мир, обусловленный перекосом в «инновационную» сторону, сопровождается появлением разнообразных дефицитов – энергетического, продовольственного и др. Результатом этого, помимо снижения уровня жизни, оказывается сосредоточение «точек роста» в ограниченном количестве крупных мегаполисов, что исключает из развития все остальное население, обрекая его на деградацию.
Для чего это делается?
Расчеты, осуществленные Михаилом Хазиным в рамках созданной им теории кризиса, показывают, что в США, например, «инновационный» сектор («новая экономика») забирает около 25% потребляемых ресурсов, а возвращает в экономику лишь от 15 до 20% произведенного с их помощью ВВП (рис. 3).

Рис. 3. Доля «новой» экономики в инвестициях, ВВП и валовом выпуске (в процентах) [26]

Между тем, хорошо известно, что в рыночных условиях заведомая убыточность указывает на конъюнктурно-политическое происхождение проекта; на схеме это наглядно демонстрируется резким ростом доли инвестиций в «новую экономику» именно с 1992 года, то есть с распада СССР.
Выход из постмодернистского тупика, в котором оказались с распадом и возвратом в капитализм социалистического лагеря и завершением Модерна обе рассматриваемые нами прогрессистские теории, вновь отыскивается в соединении прогрессизма с традиционализмом, причем, с помощью цивилизационного подхода.

Цивилизация и идентичность

Авторство цивилизационной теории принадлежит российскому мыслителю середины XIX века Николаю Яковлевичу Данилевскому, определившему цивилизацию как «культурно-исторический тип» (личность) [27].
Определенные коррективы в идеи Данилевского, считавшего «точкой цивилизационной сборки» противопоставленный Западной Европе панславизм, были внесены другими консервативными мыслителями, указывавшими на религиозную чуждость западных славян, ясно осознанную, например, в литературе Николаем Васильевичем. Гоголем, а в политической мысли Федором Ивановичем Тютчевым.
В начале XX века цивилизационный подход был подтвержден и получил дальнейшее развитие в трудах Освальда Шпенглера («Закат Европы») и Арнольда Тойнби («Постижение истории»), признавших цивилизацию циклически развивающейся высшей формой эволюции локальных культур. Благодаря этим выводам, категория «цивилизация» оказалась увязанной с традицией, но не в интегральном (гностическом), а, скорее, в религиозном миропонимании.
Однако параллельно развивалось и другое, материалистическое, на-правление, уходящее корнями прежде всего в британские колониальные представления о «цивилизаторском» «бремени белого человека» (Редъярд Киплинг), которые рядом современных ученых рассматриваются одним из источников фашизма [28]. С появлением в последней четверти прошлого столетия теорий Самуэля Хантингтона («борьбы цивилизаций») и Фрэнсиса Фукуямы («конца истории»), «цивилизаторское» направление приобрело законченный вид, материализовавшись в хантингтоновской формуле «The West against the Rest».
Это различие между двумя концепциями цивилизации – культурно-исторической и материалистической – не просто принципиально, а является одним из ключевых теоретических и практических вопросов истории и современности, своего рода «водоразделом». Материализм, особенно вульгарный, «колониальный», рассматривает цивилизацию не культурно-историческим типом, а уровнем «цивилизованности» – ухода от варварства. Фигура речи «во всех цивилизованных странах…», по-прежнему нередко звучащая в СМИ и учебных аудиториях, выдает в том, кто ее употребляет, «прогрессора» – либерального или лево-либерального (социал-демократического). Не бывает более или менее цивилизованных стран и народов – бывают иные культуры и иные цивилизации, вырастающие из этих культур. Именно поэтому цивилизационная теория (как никакая другая) является ареной борьбы за содержание и смыслы, за власть и суверенитет и, в конечном счете, за продолжение истории.
Важно выделить и подчеркнуть, что в «цивилизаторский» дух прогрессистских теорий ОЭФ и «больших эпох» с помощью культурно-исторического, цивилизационного подхода вносятся «поправки на ветер ис-тории». Например, Юрий Семенов, автор глобально-формационной концепции, в конце 1920-х годов прошлого века ввел в теорию ОЭФ такие понятия как «социор» (социально-исторический организм) и «параформации». Формации, считал Семенов, универсальны, но внутри них имеются конкретные прецеденты (социоры) – цивилизации, государства, режимы и т.д. Исторические рамки, в которых существует каждый из таких социоров – и есть «параформации». У каждого социора (общества) – свое место и свой путь по лестнице эволюции [29].
Этот подход в истмате не прижился: официальная идеология его не приняла. Но мы же видим, что, во-первых, по сути, Семенов был прав, а, во-вторых, что его идеи оказались применимы не только к формациям, но и к «большим эпохам». Прогрессизм таким образом соединяется с традиционализмом, прежде всего религиозным, и появляется перспектива возобновления миропроектной конкуренции, то есть спасения истории и времен от «прогрессорского» конца и гибели.
Главным признаком цивилизации является идентичность (самобыт-ность), которая определяется комплексом достижений материальной и духовной культуры и выражена в ценностях. «Ценность – понятие, используемое в философии и социологии для обозначения объектов и явлений, выступающих как значимые в жизнедеятельности общества, социальных групп и отдельных индивидов. В различных подходах ценности рассматриваются как атрибут материального или идеального предмета или как сам предмет… Можно говорить о двух формах ценностей. Во-первых, ценность выступает как общественный идеал… Во-вторых, ценность предстает …в виде произведений материальной или духовной культуры… Другим основанием типологии ценностей выступает классификация социальных общностей, отражением жизнедеятельности которых они являются. Наиболее общими являются ценности общечело-веческие. Их универсальность и неизменность отражает некоторые общие черты, присущие жизнедеятельности людей различных исторических эпох, социально-политических укладов, классовой, национальной, этнической и культурной принадлежности. Вместе с дифференциацией образа жизни людей, принадлежащих к различным социальным общностям, дифференцируются и ценности, порождаемые конкретным общественным укладом и отражающие его специфику…» [30] (курс. – Авт.).
Отметим, что мы намеренно взяли определение из заведомо ангажированного издания, выпущенного Горбачев-фондом и Фондом Фридриха Эберта, которые имеют общеизвестную либерально-западническую ориентацию. Ведь даже в нем «общечеловеческими» объявляются лишь «некоторые», сугубо материальные, если не сказать утилитарные ценности: жизнь как физиологический процесс, благосостояние, потребление. Духовные ценности (представления о смысле и устройстве жизни), определяющие идентичность, у каждой цивилизации свои. Иначе говоря, «общечеловеческие» ценности, утверждая примат частного над коллективным, разобщают людей и противостоят органичному, особенно для России, коллективистскому миропониманию.
«…Система ценностей, – указывалось в одном из научных докладов Института Европы РАН, – служит …сеткой координат, вне которой любая цивилизация утрачивает идентичность, если не сам смысл существования. …Хотя с течением времени ценности могут эволюционировать, их основа все же сравнительно стабильна. Они устойчиво закреплены в нравах и обычаях народов, догматах и ритуалах религиозных конфессий, нормах законо-дательства» [31].
«Глобальная конкуренция впервые в новейшей истории приобретает цивилизационное измерение и выражается в соперничестве различных ценностных ориентиров и моделей развития в рамках универсальных принципов демократии и рыночной экономики…», – говорится в новой редакции Концепции внешней политики Российской Федерации [32].
Сразу оговоримся, что этот документ еще ждет своего критического анализа.
В частности, обращает внимание исчезновение из концепции, по сравнению с предыдущей редакцией 2008 года, упоминания о роли религиозного фактора в цивилизационной конкуренции. Вкупе с другой инновацией, а именно: глубоко ошибочным, не соответствующим действительности утверждением о якобы «общецивилизационных корнях» России и стран «Евро-Атлантического региона» (ст. 54), которые на самом деле отделены друг от друга фундаментальным цивилизационным барьером – непреодолимым расколом христианства, просматривается весьма тревожная перспектива. Речь идет о возможной попытке включения нашей страны, вслед за Ватиканом, – с помощью ускоренного насаждения экуменизма и секуляризации – в провозглашаемую христианским сионизмом «иудео-христианскую» цивилизационную модель. То есть о новой, потенциально наиболее масштабной со времен распада СССР, сдаче позиций, чреватой утратой не только суверенитета, но и цивилизационной идентичности. Это означало бы окончательную передачу страны под формирующееся глобально-олигархическое внешнее управление. В его рамках глобальный экономический контроль клана Ротшильдов осуществлялся бы с помощью глобального политического контроля со стороны Рокфеллеров и глобального духовного контроля, переданного Ватикану посредством формирования на базе «иудео-христианского» экуменизма «новой мировой религии».

Тем не менее, несмотря на эти издержки, обратим внимание на то, что в нем упоминается пока еще не сданная, видимо, в архив идея соперничества ценностей, формирующих модели развития. Поэтому, оговорившись, что это соперничество не только распространяется на взаимоотношения евро-атлантического Запада и России, но и превращает их конкуренцию в антаго-низм, составляющий основное содержание (онтологию) всей «большой эпохи» Модерна, мы неизбежно приходим к идее формирования цивилизационных по своей природе проектов, формирующих фундамент соответствующих моделей.
Самым ярким примером такого проекта, конечной целью которого является глобализация, безусловно является Запад с приводившимся нами принципом «The West against the Rest», которым он руководствуется в цивилизационной конкуренции. Следовательно, глобализация представляет собой не что иное, как процесс реализации западного глобального проекта.
Еще раз подчеркнем: даже вызывающая массу вопросов Концепция внешней политики все-таки признает угрозу цивилизационным ценностям и идентичности со стороны глобализации (ст. 14) и заявляет о готовности ей противостоять, в том числе с помощью и в рамках СНГ (ст. 45). Делать, однако, это можно по-разному. В рамках избранного и отраженного в концепции пассивного варианта такое противостояние будет носить не проектный, а компромиссный характер, предполагающий очередную попытку встроить Россию в проект «глобализация».
Известный политолог Сергей Кургинян метафорично характеризует эту линию как стремление «выпросить» в «глобальном доме» более удобную и престижную, чем нынешняя, «квартиру».
Крупный отечественный мыслитель Александр Зиновьев удачно назвал такой «дом» «глобальным человейником»; еще одной возможностью охарактеризовать этот феномен автору данной статьи видится преломление известной формулировки Джорджа Оруэлла («1984») – «глобальный скотный двор», в котором «все звери равны, но некоторые более равны, чем другие».

Но, поскольку «управдомом» является Запад во главе с США, а «бес-платный сыр бывает только в мышеловке», российским адептам такого «по-прошайничества» из числа так называемого «креативного меньшинства» вы-двигаются встречные условия. Главное из них – согласиться с тем, что наша страна – часть Европы (хотя три четверти ее территории находятся за Уралом). И либо войти в европейскую региональную группу глобализации, либо разделить страну так, чтобы ЕТР оказалась в будущем Центральном «мировом блоке», а Сибирь и Дальний Восток – в Восточном.
Второй доклад Римскому клубу (1974 г.) предложил «десятирегиональную» модель глобальной организации, основанную на спецификации мировой разделения труда между регионами, а также их последующем объединении, в соответствии с упомянутым «глобальным планом» Аурелио Печчеи, в три «мировых блока» – Западный, Центральный и Восточный. Именно в целях реализации этого плана параллельно с подготовкой доклада, в 1972-1973 годах, создавалась упомянутая Трехсторонняя комиссия – закрытая международная НПО, объединяющая деловые, политические и научные элиты Северной Америки, Западной Европы и Японии (с 2000 г. – всего Азиатско-Тихоокеанского региона), которую возглавили Дэвид Рокфеллер (президент) и Збигнев Бжезинский (исполнительный директор).

А теперь перечислим другие, «сопутствующие» условия:
- соблюдать все правила Совета Европы, особенно отмену смертной казни;
- обеспечить юрисдикцию Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ);
- принимать к исполнению все указания ОБСЕ – особенно по выборам и по «правам» человека и меньшинств;
- культивировать толерантность, в том числе к нетрадиционной сексу-альной ориентации, несовместимой с нашей цивилизационной традицией и идентичностью;
- ввести ювенальную юстицию, открывающую канал массовой пере-правки российских детей на Запад;
- предоставить свободу действий НПО, подрывающим государственный суверенитет;
- принять протокол к Энергетической хартии ЕС, требующий допуска западных компаний к контролю над российскими природными ресурсами;
- «сдать», вслед за Ливией, еще и Сирию;
- поверив в то, что «России никто не угрожает», согласиться на созда-ние европейской ПРО и новые сокращения стратегических ядерных сил;
- самое главное: избавиться от «имперских замашек» и отречься от собственной истории – сначала советской, а затем всей, заклеймив ее как «недостойную уважения».

Активной альтернативой этому национальному и цивилизационному унижению и апартеиду является строительство собственного «дома». Но готова ли к этому российская элита, которая до сих пор, несмотря на все пе-чальные уроки постсоветского двадцатилетия и очевидную самодостаточность России, не оставляет надежд на интеграцию в Запад? Актуален и другой вопрос: строить ли «дом» заново или хотя бы частично восстанавливать разрушенное, особенно учитывая то обстоятельство, что суммарный ВВП России, Украины, Белоруссии и Казахстана составлял около 94% ВВП всего СССР?
Между тем, как мы убедились, основным условием включения России в «евро-атлантическую» цивилизацию является отказ от собственной истории и цивилизационной идентичности, то есть от проектности. Именно перед такой дилеммой, уже упоминавшейся в связи с «неудобным вопросом» к теории ОЭФ, в канун 1917 года оказалось руководство большевистской партии во главе с Владимиром Ильичем Лениным. Марксизм – западное учение, и ко второму десятилетию XX века европейские марксисты с благословления Фридриха Энгельса прочно вписались в двухпартийные системы. В отличие от нынешней российской элиты, Ленин смог найти ответ на этот «оппортунистический» вызов, создав собственную теорию государства и сформировав тем самым самостоятельный проект, отличный от капиталистического, частью которого стали марксистские партии Запада [33].
Несмотря на зашкаливающий атеизм, основатель будущего СССР вольно или невольно осознал тогда несовместимость России и Запада, хотя и выразил ее с помощью не цивилизационной, а марксистской методологии, в русле отвергаемой религиозным традиционализмом революционной парадигмы. Вместе с тем, следует признать, что включением в эту парадигму Россия обязана отнюдь не Ленину и его партии, а либерально-социалистическому альянсу IV Государственной думы (1912-1917 гг.), осуществившему Февральскую революцию.
Причем, в основе этого альянса находилась межфракционная ложа Великого Востока Народов России (ВВНР), возглавляемая Михаилом Родзянко и Александром Керенским и тесно связанная с военной ложей этого масонского ордена, в деятельность которой ее предводителем – видным октябристом Александром Гучковым – была вовлечена значительная часть генералитета. Именно поэтому Октябрьскую революцию следует рассматривать отнюдь не «окончательным разрушением» империи, а, напротив, «экспроприацией экспроприаторов», открывшей перспективу для ее восстановления, но уже в виде красного, советского проекта, которым и стал Советский Союз.
А теперь вернемся к поставленному Федором Ивановичем Тютчевым, исключительному по своей важности, вопросу об особой роли России во все-мирно-историческом процессе, увязывающему будущее человечества с исторической судьбой нашей страны.

Источники и литература:
[1] Римский клуб. История создания, избранные доклады и выступления, официальные ма-териалы / Сост. Гвишиани Д.М., Колчин А.И., Нетесова Е.В., Сейтов А.А. М., 1997. С. 72.
[2] Глобалистика. Международный энциклопедический словарь / Под ред. И.И. Мазура, А.Н. Чумакова. – М.,-СПб.,-Нью-Йорк, 2006. С. 163-173.
[3] Цит. по: Хаггер Н. Синдикат. История мирового правительства. – М., 2009. С. 49-50.
[4] Павленко В.Б. Современная геополитическая ситуация и проблемы формирования поли-тической культуры молодежи. Доклад на заседании Всероссийской международной конфе-ренции «Политическая культура и ее формирование в молодежной среде» (РГСУ, 27 июня 2012 г.) // URL: http://akademiagp.ru/v-pavlenko-sovremennaya-geopoliticheskaya-situaciya
[5] Программа КПСС. – М., 1961. С. 62.
[6] Фукуяма Ф. Конец истории? // Вопросы философии. – 1990. – № 3. – С. 84-118.
[7] Энгельс Ф. К истории Союза коммунистов // Маркс К., Энгельс Ф. Избранные произведе-ния. В. 2-х т. – М., 1952. Т. II. С. 320-338.
[8] Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М., 1991. С. 32-50.
[9] Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. Наука об опыте сознания. – М., 2007. С. 138-177.
[10] URL: http://museum.udhr1948.org/node/141
[11] Дроздов Ю.И. Россия для США – не поверженный противник // URL: http://www.fontanka.ru/2011/03/05/042
[12] Саттон Э. Как Орден организует войны и революции // URL: http://www.rus-sky.com/history/library/sutton1
[13] Crozier M.J., Huntington S.P., Watanuki J. The Crisis of Democracy. Report on the Governa-bility to the Trilateral Comission // N.-Y., 1975. P. 49.
[14] Тютчев Ф.И. Россия и революция // Россия и Запад. – М., 1991. С. 53-62; Он же. Россия и Запад // Там же. С. 78-95.
[15] Откровение Иоанна Богослова (Апокалипсис) // URL: http://bookz.ru/authors/novii-zavet/otkroven_906/1-otkroven_906.html
[16] URL: http://www.eleven.co.il/article/13823
[17] Четверикова О.Н. Религиозно-финансовый проект для всего человечества // URL: http://oko-planet.su/politik/politikmir/155453-olga-chetverikova-religiozno-finansovyy-proekt-dlya-vsego-chelovechestva.html; Она же. Реабилитация нацизма – на повестке дня мировых правя-щих элит // URL: http://oko-planet.su/first/165601-olga-chetverikova-reabilitaciya-nacizma-na-povestke-dnya-mirovyh-pravyaschih-elit.html
[18] Четверикова О.Н. Измена в Ватикане или Заговор пап против христианства. –М., 2011. С. 28.
[19] URL: http://krotov.info/acts/20/2vatican/dcmnt377.html
[20] Четверикова О.Н. Измена в Ватикане или Заговор пап против христианства. – М., 2011. С. 212-214.
[21] Павленко В.Б. «Большая игра» Ротшильдов и Рокфеллеров: на свету и в тени // URL: http://akademiagp.ru/v-b-pavlenko-bolshaya-igra-rotshildov-i-rokfellerov-na-svetu-i-v-teni (I); http://akademiagp.ru/v-b-pavlenko-bolshaya-igra-rotshildov-i-rokfellerov-na-svetu-i-v-teni-ii (II)
[22] Сталин И.В. Интервью Рою Говарду // Правда. – 1936. – 5 марта.
[23] Цит. по: Валес Ф. Революция грядет: борьба за свободу на Ближнем Востоке // URL: http://www.libma.ru/istorija/revolyucija_grjadet_borba_za_svobodu_na_blizhnem_vostoke/p9.php#metkadoc3
[24] Леонтьев К.Н. Византизм и славянство. // Цветущая сложность. Избранные статьи. Сб. – М., 1992. С. 67-126.
[25] Мау В.А. Человек, а не индустрия // Ведомости. – 2012. – 6 июля.
[26] Хазин М.Л. Теория кризиса // Профиль. – 2008. – №33. – 8 сентября. – С. 46-53.
[27] Данилевский Н.Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к греко-романскому. – СПб., 1995. С. 340-341, 360-362, 368.
[28] Саркисянц М. Английские корни немецкого фашизма. – СПб., 2003. С. 7-28.
[29] Завалько Г.А. Понятие «революция» в философии и общественных науках. – М., 2005. С. 231-254.
[30] Глобалистика. Международный энциклопедический словарь / Под ред. И.И. Мазура, А.Н. Чумакова. – М.,-СПб.,-Нью-Йорк, 2006. С. 982.
[31] Россия в многообразии цивилизаций. В 3-х ч. / Под ред. Шмелева Н.П., Тимофеева Т.Т., Федорова В.П. – М., 2007. Ч. I. С. 9.
[32] Концепция внешней политики РФ. Ст. 13 // URL: http://www.mid.ru/bdomp/Brp_4.nsf/arh/6D84DDEDEDBF7DA644257B160051BF7F?OpenDocument
[33] Ленин В.И. Государство и революция // Полн. собр. соч. Т. 33. С. 1-120.

(продолжение следует)

Сведения об авторах:
Павленко Владимир Борисович – доктор политических наук, действительный член Академии геополитических проблем;
Штоль Владимир Владимирович – доктор политических наук, профессор, действительный член Академии геополитических проблем, Главный редактор Научно-аналитического журнала «Обозреватель – Observer».

Comments are closed.